[More]

Когда юный напрашивается на героику, когда внутри него что-​то клокочет, когда он спать не может, спорит, ссорится, с дрожью в руках бросается на Голиафа,
когда бежит от ищеек, когда его бьет озноб от звука поднимающегося лифта, когда он рисует себе ужастики про кандалы, когда, когда…
Все равно тогда в нем бурлит энергия. Он так живет.
И наконец, — а он ждет этого, — в дверь бесцеремонно звонят.
«Через секунду не откроешь — выбьем к чертовой матери!»

Тут голова становится ватной, все замедляется, ноги сами ступают в нужную сторону, девочка не пытается задать искусственный вопрос:
«Кто там?» Замок поддается не сразу, но проворачивается.
В помещение влетает государство, как порыв мокрого ветра.
Пара резких движений, и ее ставят к стенке, поклеенной обоями. «Все поняла?»

Обыскали.
А то вдруг она — психопатка, еще резанет себя чем-​нибудь.
Потом крути ее, пачкай кровью новый свитер.

Еще несколько типичных, ненужных вопросов: мол, где твои вещи, паспорт, и вот она уже вжата на заднем сиденье служебного автомобиля, а по обеим сторонам — тела мужчин в куртках.
Они не спали ночь, много курили, они злые, но держат свое при себе.

По дороге на ухабе кто-​то задает вопрос: — Может, сразу назовешь подельников?
Через них и проедем, чтобы туда-​сюда не мотаться.

— Каких подельников? — говорит девочка в 26 лет.
Но не возмущенно, а удивленно.

— С которыми ты в магазине «24 часа» банку с горошком стырила, — подсказывает ей тот, что на сиденье рядом с водилой.
Он только что закрыл глаза, чтобы вздремнуть.

Никто не смеется. Больше ее не беспокоят.

Скоро вводят в казенное здание. Длинные скучные коридоры.
Никому не любопытные, а она рассматривает пространство, будто очутилась в Уффици.
Кто-​то проходит мимо и глядит на нее оценивающе. Хотя она не в свадебном платье.
Парням из других отделов чуть-​чуть любопытно.
«Сюда», — и за плечо ее подталкивают в кабинет.
Ничего особенного. Три стола, какие-​то листы с напечатанными буквами.

— Трепова, берите табуретку, садитесь, — встречает ее старший опер.
Он ждал, его уже тошнит от десяти кружек растворимого кофе, выпитого за ночь.

Берет сигарету, затягивается. «Извини, у нас не курят», — предупреждает он.

Никто не кричит, никто даже не пытает. Хоть бы изнасиловали — родилась бы вновь энергия.
Она временно, но героически боролась бы с режимом. Тихо, хоть дремли.

— Там Следственный комитет звонит, спрашивает: им ехать или мы ее привезем? — заглядывает в дверь еще кто-​то.

— «Да куда она денется… Правда, Дарья Евгеньевна? — смотрит он ехидно ей в глаза и переходит к главному:
— Давай по-​быстрому: кто тебе передал бюст с взрывчаткой?»

Дарья еле-​еле разлепляет губы. «Я не знала... Я думала … Мне нужно подумать…»

— Слушай меня внимательно. Меня не колышут ваши идеи и антиидеи. Вся твоя жизнь осталась там, где вы резвились.
Это они там сейчас спорят и брызгают слюной. У тебя этого больше никогда не будет. Все закончилось.
Можешь вообще со мной не говорить. Сейчас приедет следователь, ты откажешься от показаний, и тебя закроют.
Завтра в суд, арест, женская тюрьма, и через неделю твою фамилию будет помнить только твоя несчастная мама.
Так в камеру или чаю налить?

И вот глядит Даша на этого усталого ротмистра, и ей кажется, что вся ее борьба, тексты, лекции в сетях, восклицания политологов были давным-​давно, где-​то в другой жизни, а не пару часов назад.
Ее мнения никому не интересны.
Ее духовные мучения тут безразличны.
Все ее предыдущие страсти по экологии, феминизму, модернизму, дизайну — абсолютная галиматья.

— Ты думаешь, тебя за убийство взяли?
Тебя взяли за бомбу, которой ты пыталась убить как можно больше людей.
И того ребенка, который мог проходить мимо витрины, которая разлетелась осколками.
Ты что думаешь, я тут с тобой о политике буду спорить?
Получишь свой четвертак и гордо выйдешь без зубов в 50 лет.
Это будет... это будет... в 2048 году.
Представляешь, сколько за это время ты в колонии военных курток сошьешь? Вагоны!

И приходит ватное озарение.
И вспоминается тот, кто передал самодельное взрывное устройство.
Ему тоже нелегко, он за пределами РФ. Переживает страшно.